Мой хороший друг Деррен Смит появился в моей жизни в Unruly. Мы много ходили вместе — в Cold Spring, по разным местам, через разные состояния. Многое прожили и создали рядом друг с другом.

​

Художником он стал уже там. До этого он уже был и актёром, и куратором — человеком-оркестром. Параллельно он работал в социальном учреждении по усыновлению детей.

Мы рисовали каждый вечер — я, Сэм, и постепенно к нам присоединился Деррен. Переехав в Unruly, он вошёл в этот ритм так, будто всегда был его частью.

​

У него было особое отношение к миру. Вместо приветствия Деррен часто говорил: «с днём рождения». Он собирал кристаллы, минералы и обращался с ними как с чем-то одухотворённым, что, на мой взгляд, не так далеко от истины. Мы часто говорили о глубоких вещах, но всегда с юмором. Ему, как и мне, нравилось говорить о бытовой и универсальной мистике, о связи всего со всем. Когда он говорил, это звучало спокойно и живо, как будто он не придумывает слова, а просто озвучивает то, что уже есть. В его сути всегда было что-то шаманское — дикое и глубокое, но без культа и китча.

Со временем мы разъехались. Я оказался в Clinton Hill, в Бруклине. Там жил Сэм, мой корейско-американский друг. Он предложил разделить большую студию — раньше там жил его друг-японец, человек, который однажды просто исчез. Сэм пригласил меня на его место.

​

Здание называлось Chicken Hut, по адресу 169 Spencer Street — бывшая фабрика по обработке овечьих шкур. В начале 2000-х это было одним из главных узлов underground-сцены Нью-Йорка. Внутри всё было расписано сотнями художников, там проходили десятки выставок и перформансов — не оставалось ни одного живого места без следа. Каждый этаж был покрыт огромными муралами, и каждый ощущался как отдельная реальность. Моё нахождение там, с моей одержимостью искусством, казалось мне абсолютно естественным.

​

Во всём здании когда-то жили активные художники. Но к тому времени, как я там поселился, казалось, что их осталось всего двое — я и Сэм Джей. Он тогда почти перестал рисовать и постоянно делал тату своим многочисленным клиентам, хотя раньше мы работали вместе много и интенсивно. В какой-то момент он разочаровался в живописи, хотя был в ней настоящим экспертом. За это время он создал сотни картин, посвящённых легендарным хип-хоп исполнителям США. Сэм — настоящая легенда хип-хоп визуального искусства. Однажды, возвращаясь с выставки, он забыл свои картины в метро и воспринял это как знак заняться чем-то другим. Нам обоим приходилось буквально выживать и помогать друг другу как могли. Без поддержки и верных друзей в Бруклине просто пропадёшь. После ковида искусство продавалось туго, и мы придумывали всё что угодно, чтобы просто жить в этом огромном сумасшедшем городе под названием Нью-Йорк, где аренда высасывает твою душу, тысячи крыс, всё безумно дорого, и каждый день ощущается как будто на грани бытия.

​

Сэм — мой очень близкий друг. Как и Алекс, Деррен, Ромуальдас, Руслан и многие другие — всё это было творческое братство диких, необузданных людей, стремящихся выразить свои внутренние глубины, каждый со своей уникальной оптикой и внутренним миром. Люди, не погашенные системой и бытовой рутиной. Люди с искрой.

​

Остальные будто лишь выглядели как художники — винтажные хипстеры без детей, на ржавых велосипедах. Но даже они были ближе, чем tech bros или грубо говоря айтишники.

​

Такие места постепенно исчезали. Город становился аккуратной версией самого себя. Люди, создававшие эту среду, уезжали. Целые кварталы и здания, где жили художники, закрывались, и им приходилось уходить в более доступные по цене места. Так город становился всё более чужим и холодным по отношению к тем, кто создавал его культуру.

​

Я заехал и сразу начал собирать пространство под себя. Красил стены, чтобы у нас появилась своя галерея в коридоре, наращивал, заполнял, строил. В какой-то момент стены перестали быть стенами. Они стали поверхностью для жизни.

​

Всё было покрыто петроглифами, большими и мелкими картинами, объектами, кучей дрифтвуда, растениями, пальмами, перьями, книгами, корнями, камнями, а между всем этим жили моя кошка Ласка и кот Сэма — Джу Джу. Пустоты не осталось. Расписано было всё, что только можно. Мы по-нью-йоркски использовали пространство до последнего инча.

​

Я назвал это место «Portal of Balance» или "Портал баланса" Это было сделано сознательно, потому что это пространство помогало мне создавать отдельную реальность внутри города, где доминировали искусство и природа. Место, где я мог выдохнуть, своё safe space или безопасное место, забыть и восстановить баланс после Unruly и пожара. И пригласить туда кураторов, покупателей и коллекционеров моего творчества.

​

Оказалось, что это было не просто название. Пространство начинало вести себя как живой организм. Оно дышало, менялось, реагировало на моё состояние. Оно задавало ритм, в котором я находился. Я не столько управлял им, сколько находился внутри него.

Многое в этой студии было найдено на улице. В Бруклине выбрасывают вещи, которые в другом месте считались бы ценностями — во многом потому, что пространство здесь слишком ценно, а люди постоянно переезжают. Краски, холсты, подрамники, предметы, техника — всё лежит снаружи, ожидая продолжения.

​

В этой студии у нас случился один из трипов. Я, Ромуальдас и Деррен. Сэм в тот день работал — делал тату на заказ, и ему было не до этого.

Деррен всегда приносил с собой траву, скручивал косячки, и мы рисовали. В тот день всё началось так же. Он делал гербарии из пахучих трав и сжигал их в железной подвесной вазе, окуривая пространство и обмахивая его перьями. Это выглядело как простой жест, но ощущалось как ритуал. Мы постоянно шутили про козлов — goats, greatest of all time. Деррен даже придумал свою страну — Goatlandia. Или страна козлов. А если кто-то начинал вести себя слишком таинственно, мы говорили, что он точно top shaman.

​

Мы приняли грибы — по три с половиной грамма — с листков бумаги, на которых были написаны наши намерения и вопросы, с уважением к субстанции и грибному сознанию, и через некоторое время начали растворяться в происходящем.

​

Сели на пол, включили музыку. Это был психоделический рок, мантры, эмбиент, иногда фолк и камлания индейцев Северной Америки. Сначала смотрели на работы Ромуальдаса, потом на мои. Пространство перестало быть комнатой и стало состоянием. Наши картины становились ценнейшими сокровищами и сакральными объектами, которые ни за какие деньги не хотелось продавать. Они ощущались как столпы смысла такой глубины, которую мы сами до конца не могли постичь. В обычной жизни они воспринимаются скорее как фон — как вещи, на которые смотришь обыденно, почти не придавая им значения. Это естественно для художника — не до конца видеть, что именно он создаёт и как это выглядит в глазах других.

​

Перед этим, как обычно, мы написали вопросы. Намерения.

Когда я достал лист и начал читать их вслух, стало смешно. Вопросы звучали наивно и странно — про стиль, про жизнь, про любовь, про деньги. Всё это выглядело как попытка удержаться за что-то слишком маленькое. Будто грибы ухохатывались над этими примитивными человеческими чаяниями. Казалось, что грибное сознание захватило моё тело, словно оно было для него аватаром. Сознание текло и растекалось по пространству, оживляя его и стократно усиливая восприятие и восхищение самой жизнью. Куда бы я ни посмотрел, повсюду возникали текучие, мощные образы моих собственных работ, но уже в совершенно другом видении.

​

Мы понимали, что разговор больше не требует усилия. Он просто шёл.

В этом состоянии становилось очевидно: есть уровень, на котором такие вопросы теряют смысл. Как будто не ты смотришь на жизнь, а сама жизнь смотрит на тебя и улыбается. Сидя на полу, мы вдруг заметили, что у кого-то начала вытекать вода — скорее всего у меня, из галлона с дыркой. Она разлилась по полу и потекла по неровным деревянным балкам, покрытым петроглифами.

Мы начали шутить, что «Portal of Balance» — это арт-кафе. Пространство, где можно заказать только воду.

​

Мы замолчали.

И вдруг с улицы, через открытое окно, кто-то крикнул.Это прозвучало как продолжение нашего разговора. Деррен сказал, что это наши кузены на улице поддерживают нас в этом диалоге. Как поток, который не нуждается во включении. Всё и так работает. Всё и так течёт. Тогда Деррен сказал:

решения принимают сами себя.

​

Я сидел на полу со смятым и кривым пластиковым галлоном воды, пил из него и смеялся до боли в животе. Так родилась легенда о water man — человеке из воды, который течёт по воде и возвращается в воду. Это было смешно, но в этом было что-то точное. Теперь, спустя годы, я вижу прямую связь между этой нелепой легендой и книгой, которую пишу.

Позже я начал замечать это в жизни. Некоторые решения перестали ощущаться как выбор. Они просто становились очевидными в тот момент, когда происходили.

И это ощущение не требовало подтверждения.

Оно просто было.