​

После лагеря я переехал к Сэму и собрал там своё пространство. Через некоторое время Ромуальдас поссорился с Никой, и мы снова начали общаться. Денег у нас почти не было. Нужно было платить аренду. Мы с Ромуальдасом решили выходить в Washington Square Park и продавать работы, разложив холсты прямо на земле.

В центре площади был большой круглый фонтан. Его капли долетали до нас и до наших картин. Парк жил непрерывным потоком. К нам подходили все: покупатели, сумасшедшие, туристы, студенты, наркоманы. Иногда казалось, что фонтан сам решает, когда брызнуть сильнее, а когда просто тихо шуметь.

​

Рядом с нами каждый вторник танцевал один китаец. Он ходил без рубашки, в одних шортах, странно двигался и жонглировал предметами, похожими на кегли. К нему постоянно присоединялись другие люди, и вскоре они уже все вместе перебрасывали их друг другу.

Почему-то всякий раз, когда он появлялся, наши продажи прекращались. Иногда, когда нам было нечего есть, мы смотрели на него и ужасно злились, словно именно он был виноват в том, что никто не покупал картины. Он раздражал нас всем своим видом, хотя ничего плохого нам не делал.

​

Там же постоянно находились кришнаиты — люди с бритыми головами, которые часами пели свои молитвы и били в барабаны. Очень часто происходило нечто странное: как только ко мне подходил покупатель и я называл цену картины, кришнаиты словно в унисон входили в кульминацию своей молитвы и начинали изо всех сил колотить в барабаны. Всё это превращало обычную продажу картины в какой-то мистический ритуал.

​

Был там и один чернокожий парень, который ездил на велосипеде, удерживая на голове то огромный телевизор, то огромное колесо.

По парку бродил местный философ — белый парень в чёрном плаще. Он подходил ко всем подряд и заводил разговоры о высоком. Иногда от него заметно пахло, потому что жил он прямо в парке.

Ещё один человек намазывал тело маслом, вставал на виду у публики и заставлял грудные мышцы поочерёдно двигаться. Даже по меркам парка это выглядело очень странно.

​

Всё это было духовным опытом, который я, наверное, пожелал бы пережить каждому художнику. Washington Square Park был похож на слёт внеземных сущностей, принявших человеческий облик. Люди появлялись там неизвестно откуда, бесконечно кружили вокруг фонтана и снова куда-то исчезали. Это была настоящая межгалактическая станция. Нечто совершенно незабываемое.

​

Позже я узнал, что парк был разбит на месте старого городского кладбища. По оценкам историков, под землёй там до сих пор покоятся останки более двадцати тысяч человек — бедняков, неизвестных и жертв эпидемий.

Получается, всё это время мы сидели со своими картинами над целым невидимым городом мёртвых. Над нами кружили живые, под нами лежали умершие, а между ними фонтан бесконечно выбрасывал воду вверх и возвращал её обратно. Возможно, поэтому парк и казался не просто парком, а станцией между мирами.

​

В первый день мы продали небольших работ на 145 долларов. Этого хватило на еду, сигареты и кофе. После этого мы начали возвращаться туда снова и снова. Особенно нам нравились европейские туристы: они почти никогда не торговались и часто покупали сразу несколько работ.

Поскольку мы продавали картины, разложив их прямо на земле, к нам часто подходили полицейские. Они говорили, что для легальной продажи нам нужен стол, а на работах не должно быть ценников. Поэтому какое-то время я каждый день привозил тяжёлый стол из Бруклина. Нести его в руках было невозможно, и я грузил его на тележку.

​

Наверное, около месяца я возил эту конструкцию от Уиллоби-авеню на линии G до Восьмой улицы и Washington Square Park. На многих станциях не было лифтов, поэтому стол вместе с тележкой приходилось поднимать и спускать по бесконечным лестницам нью-йоркского метро. В какой-то момент я просто бросил эту затею. Слишком много сил уходило на то, чтобы получить право сидеть рядом со своими картинами.

​

Однажды мимо нас с Ромуальдасом проходили полицейские. Среди них была женщина-китаянка лет сорока с небольшим. Ромуальдас заговорил с ней, и между ними неожиданно завязалась беседа.

За ними наблюдали обе стороны: полицейские и люди из парка, многие из которых открыто ненавидели полицию. Ромуальдас был художником, частью самого парка, а она принадлежала к совершенно другому миру. Но в какой-то момент они просто обнялись.

​

На несколько секунд все словно замерли. Это нарушало какой-то негласный закон: люди из парка не прикасались к полицейским, а полицейские старались не трогать людей из парка. Но тогда форма, одежда и принадлежность к разным сторонам вдруг перестали иметь значение. Остались только два человека, которые обняли друг друга посреди Washington Square Park. Этот момент навсегда остался в моей памяти.

​

Однажды Ромуальдас поехал в парк без меня. Ему срочно нужны были деньги, и он взял с собой две виниловые пластинки, которые я дал ему расписать. Он разложил их прямо на земле, даже ничего не подстелив. День был жаркий, и пластинки, долго пролежавшие на солнце, начали плавиться и деформироваться.

Ромуальдас был в полном отчаянии. Одна чернокожая женщина заметила его работы и всё равно купила обе пластинки по сорок долларов. Так у него появилось восемьдесят долларов.

Это была одна из самых необъяснимых наших продаж. Я постоянно говорил Ромуальдасу, что искусство не стоит класть прямо на землю. Но иногда люди покупали у нас даже покрытые пылью, испачканные или повреждённые работы. Почему именно они выбирали их, мы и сами не понимали.

Мы начали обращаться к фонтану как к живому. Просили, чтобы хватило хотя бы на еду. И странным образом это происходило. Не всегда сразу, но происходило.

​

Однажды, когда у нас снова почти не было денег, мы с Ромуальдасом попросили у фонтана, чтобы нам хватило хотя бы на еду. Через некоторое время возле наших картин остановились две довольно симпатичные девушки. Они сказали, что у них остались две порции суши из какого-то очень хорошего ресторана, и спросили, не побрезгуем ли мы их съесть. Мы поблагодарили их и взяли еду.

Это было похоже на маленькое волшебство. Мы просили у фонтана денег, чтобы поесть, но он словно услышал не сами слова, а суть нашей просьбы. Вместо денег он дал нам прямо еду — через двух незнакомых людей, подошедших к нашим картинам.

​

Однажды к нам подошёл мужчина лет шестидесяти. Он долго смотрел на работы и сказал, что только сейчас понял простую вещь: ничего не нужно менять, всё уже и так там где ему нужно быть. На это у него ушла вся жизнь.

Мы сидели у фонтана, и капли иногда падали на холсты. Некоторые картины так и остались с этими светлыми брызгами. Мы не стирали их.

Иногда Ромуальдас оставался у меня ночевать. Сэм злился, что он не платит аренду, но Ромуальдас всё равно иногда оставался, не смотря на осуждения Сэма. Иногда я тайно заводил его в студию когда Сэм засыпал. Однажды мы втроём пересеклись в метро, мы вдоем ехали домой из парка. Сэм был пьян. Он начал говорить, что если Ромуальдас не платит, значит и оставаться у нас ему нельзя. В какой-то момент он взял картину, которую Ромуальдас нёс с собой, и наступил на неё, прорвав холст ногой. Ромуальдас просто обнял его, не желая с ним драться.

На следующий день я заклеил этот холст, и Ромуальдас продал его на площади за четыреста долларов.

Всё лето мы провели рядом с фонтаном. Каждый день он давал нам что-нибудь: деньги на еду, кофе или сигареты. Мы всегда уходили оттуда хотя бы с чем-то.

В последнюю неделю лета один из завсегдатаев парка сказал мне:

— Следующим летом я не хочу вас здесь видеть.

В его словах не было ничего недоброго. Наоборот, он желал нам удачи. Он хотел, чтобы к следующему лету нам больше не приходилось сидеть на земле и продавать картины ради еды.

И словно сразу после этих слов продажи полностью прекратились.

 

Всю последнюю неделю мы не продали ничего. Казалось, что фонтан внезапно засох. Фонтан не засох — просто наше время рядом с ним подошло к концу.

​

Капли фонтана до сих пор остаются в моей памяти. Они взлетали вверх, падали на наши картины и возвращались в общее тело воды.

Жизнь в самом центре мира изменила меня. Она закалила и расставила всё по местам. Даже когда у нас почти ничего не было, сознание и творчество оставались с нами. Этого оказалось достаточно.