Однажды на выставке в Brooklyn Art Cave ко мне подошёл мой друг Джона, художник с Филиппин, и сказал, что там есть пара, говорящая по-русски, и предложил познакомить. Ко мне подошли двое — Ромуальдас и Лиза, его девушка. Чёрные длинные пальто, спокойные лица. В них было что-то сдержанное и плотное. Ромуальдас часто молчал.

​

Я переспросил его имя — Ромуальдас звучало непривычно. Он спокойно ответил, что он литовец, а имя германское и означает «кровавый господин». Я кивнул. Пусть будет так.

На выставке была и Джанви — моя подруга, художница, американка индийского происхождения из региона Гуджарат, ей было двадцать три, недавняя выпускница CUNY. Очень дикая девушка. Та степень свободы, к которой не были готовы почти все, кто к ней приближался. Она нравилась многим, но выдержать её могли единицы.

​

Я часто заходил к ней ещё до этого. Мы рисовали вместе. Я помогал ей — советовал, как развешивать работы, работать с пространством, видеть картины как среду, а не как отдельные объекты. Она жила в двух домах от Unruly и иногда сама приходила туда. Квартира, в которой она жила, была отдельной историей: она отсудила её у лендлорда и жила там, не платя аренду.

После выставки мы с Ромуальдасом и Лизой спустились в метро, доехали до их остановки и попрощались. Я поехал домой, а разговор о возможном перформансе остался где-то между словами.

Через некоторое время они пришли в Unruly — искали комнату. Цена оказалась слишком высокой. Я спросил Джанви, может ли она принять их у себя. Она согласилась. Они заплатили и въехали. Вскоре Лиза внезапно уехала. Причины мы не знали. Позже стало ясно, что Ромуальдас понравился Джанви.

​

В тот же момент у меня самого начали заканчиваться деньги. Я искал тысячу долларов и не находил. Утром в дверь постучали. Денег не было. Два года я как-то выруливал — продавал, занимал, находил способы продолжать работать и рисовать. Но здесь был тупик. Я не знал, что делать.

Я вышел из Unruly. Через два дома на крыльце сидел Ромуальдас и курил. Мы с ним поразительно хорошо ладили. Он предложил переехать к ним. Я набрал Джанви — она согласилась. Я перевёз вещи. Ромуальдас помог перенести картины, коробки, куски прошлой жизни. Мы сложили всё в одной из комнат. Так мы стали жить втроём.

​

Квартира была на втором этаже, с лестницей на крышу. Мы выходили наверх и смотрели на Cooper Street. С высоты было видно Unruly и небо. У нас не было денег, но была свобода. Мы стояли на крыше, как будто над всем этим.

​

Однажды мы вытянули карту таро — Колесницу. Она ощущалась как знак. Пространство будто сдвинулось, и вместе с ним поменялись правила.

В день, когда я перевёз все вещи, я лёг на крыше и смотрел в небо. И понял, насколько я счастлив.

Джанви постоянно что-то делала: рисовала, кричала, писала, пела, танцевала на крыше, записывала видео, собирала странные вещи с улицы — маски, объекты — и превращала это в одежду и арт-объекты. Играла на найденном расстроенном аккордеоне. Стены постепенно покрывались её картинами и инсталляциями. Ей нравилось принимать душ по четыре раза в день. Её настроение менялось от эйфории к слезам и обвинениям.

​

Мы с Ромуальдасом спали на полу в разных комнатах. У Джанви не было кондиционера, и летом дом превращался в баню. Через окна в крыше свет и жара заливали всё пространство. Мы просыпались от жары.

​

Ромуальдас мог долго лежать на полу где угодно, слушать музыку на полной громкости, курить одну за другой и пить пиво. Я рисовал, перекладывал вещи, пытался поймать ритм внутри этого движения.

В какой-то момент мы решили отметить это состояние. Взяли кислоту. Разрисовали лица акрилом. Я выбрал синий — спирали, уходящие внутрь. Ромуальдас — чёрный, жёсткие скандинавские руны. Он поднялся на крышу. Мы с Джанви остались внизу.

​

Через некоторое время сверху начали доноситься удары и скрежет. Я поднялся и увидел, как линии рвутся по поверхности — красный, жёлтый, чёрный. Как будто сама крыша не выдерживала давления. Он нарисовал огромный портал. Я спросил, правильно ли понимаю, и он кивнул. Он уже был внутри этого.

​

Я взял белую краску, и мы начали рисовать вместе. Он вёл вглубь — чёрные линии, плотность, разрыв. Я отвечал воздухом, паузами, белыми ростками. Он царапал краску ногтями, сдирал слой. Движения были резкими, почти животными. Мы не разговаривали.

Джанви поднялась, посмотрела на нас и сказала, что у него демонические глаза. После этого она быстро спустилась вниз. Мы продолжали.

​

К утру поверхность успокоилась. Крыша больше не выглядела разорванной. Всё сошлось. Мы остановились. Ничего не обсуждали. Его ногти были стёрты. Мы закончили огромный мурал. Баланс.

Мы этого не выбирали. Но стали частью процесса. Мне это не нравилось. Я не про крайности.

Одно выражало себя через двоих: он — в разрыв, в чёрное, я — в ростки, в белое. Я не вижу человека как разделённого на чёрное и белое. Это только уровень, основа. Если застрять здесь, можно воевать с собой всю жизнь.​ Лиза уехала как будто вовремя.

На её место Ромуальдас предложил мне поехать в лагерь в upstate New York — работать вожатым с русскими детьми. Два месяца, жильё, еда, зарплата. Через несколько месяцев дом Джанви сгорел. Но нас с Ромуальдасом там уже не было.